Пороть приказ

12.11.2018 Выкл. Автор admin

Воспитатель глава 1

Не слишком удачный день закончился полной катастрофой. Сергей Владимирович узнал о Сашкиных прогулах репетиторских занятий, которые тот в обязательном порядке должен был посещать после школы. И надо же было такому случиться, чтобы именно сегодня его воспитатель повстречался с Анной Петровной – репетитором по химии.

Обычно Сергей Владимирович не часто общается с Сашкиными репетиторами. Ему вполне хватает лицезреть серьезную физиономию парня за приготовлением уроков. До этого злополучного момента мужчина был уверен, что успеваемость мальчишки не имеет нареканий. Сегодня же Анна Петровна полностью развеяла этот миф и Сашку ждал серьезный разговор.

Сашка был 15-летним подростком. Он уже больше года жил у Сергея Владимировича в доме и чувствовал себя здесь вполне комфортно, даже начал забывать своё безрадостное и голодное существование, которое он влачил после смерти матери, бомжевато побираясь на городских улицах и рыночной площади.

В доме парень оказался волею случая и был благодарен судьбе за предоставленный шанс. Сергей Владимирович относился к нему по-отечески, всячески опекал и пытался окружить его домашним теплом и заботой. Не считая мелких подростковых шалостей, Саша тоже старался быть послушным и не доставлять своему опекуну больших хлопот. Он был благодарен ему за то, что тот так круто изменил его жизнь. Теперь у парня было не только обеспеченное настоящее, но и будущее. Сергей Владимирович являлся преуспевающим безнесменом, держал в городе сеть собственных гостиниц и недвусмысленно пытался привлечь Сашку к своему бизнесу. Часто после уроков он брал мальчишку с собой в один из отелей, давая выполнять ему не сложные поручения. Саша оказался толковым парнем и быстро учился, набираясь опыта.

Но подросток, есть подросток. Перестав ощущать головокружение от голода и недосыпания и, насытившись дорогими шмотками, парень ринулся на поиск приключений. Вкупе с несколькими приятелями он слонялся по двору и окрестным интернет-кафе, приставал к девчонкам и местным рокерам. Короче, как мог убивал свое свободное, а иногда и не совсем свободное, время. Момент истины наступил неожиданно.

Сергей Владимирович влетел в Сашкину спальню и, вкратце изложив разговор с репетитором, тоном, не предвещающим ничего хорошего, отчеканил:
— Через десять минут жду тебя в своей комнате!
Нужно было срочно придумать логичное объяснение своим подвигам. Но парню было сложно собраться с мыслями. В голову не лезло ровным счетом ничего. Он снова и снова перебирал всевозможные варианты, но не находил правдоподобного оправдания своей лени.

Вот уже который раз Сашка прогуливал эти, ненавистные ему, занятия по химии. Нет, он конечно не делал это специально, у него в это время бывали другие, не менее важные, дела, но разве объяснишь это Сергею. Разве он поймет, на какие интересные вещи можно потратить время нудной учебы? К примеру, сходить с Гоблином в интернет-кафе и убить в он-лайн игру пару-тройку злобных чудовищ. Разве его опекун поймет, как в том момент это было важно.

Нельзя сказать, что Сергей часто наказывал Сашку. Он был в меру строг, но не редко прощал своему воспитаннику мелкие шалости. Но на этот раз Сашка был уверен, что Сергей не причислит наглое прогуливание уроков Анны Петровны к мелким шалостям и готовился к худшему.
Он встал и поплелся к двери. Нехорошее предчувствие не оставляло его до самой комнаты Сергея. Он постучал, в надежде, что в там никого не окажется. Но тщетно:
— Входи, — раздалось изнутри.
Сашка вошел, несмело потоптался у двери и прошествовал к дивану, стоящему недалеко от входа.
— Сюда подойди! — строго окликнули его.
Сашка обернулся и подошел к столу, за которым сидел Сергей.
— У тебя есть какие-то объяснения? — прозвучал вопрос воспитателя.
— Это произошло случайно. Я забыл про урок на прошлой неделе.
— Забыл?
— Чем же ты был так занят, что забыл?
Сашка молчал. Говорить про интернет-кафе сейчас не стоило.
— А что, молодой человек, происходило с тобой на позапрошлой неделе? Ты пропустил три занятия в течение последнего месяца. Тебе не кажется, что твоя забывчивость перешла все границы?!
Сашка слушал, опустив голову, вычерчивая носком ноги незамысловатые фигуры на полу.
— Говорить будем? – снова спросил Сергей Владимирович.
— Что говорить? – тихо ответил Сашка.
— Тебе нечего сказать? Где ты был во время занятий с Анной Петровной?
— Я не помню.
— Не помнишь? Что-то у тебя с памятью я гляжу происходит последнее время. Никак слероз в 15 лет? Что ж, будем лечить.
Сергей многозначительно встал.
— Спускай джинсы и на диван! — коротко приказал он, растегивая ремень на своих брюках.
Сашка вздрогнул, но продолжал стоять на месте.
— Что-то неясно. – прикрикнул Сергей.
— Не надо, пожалуйста, — испугано пролепетал подросток, поняв весь ужас приговора, — я больше так не буду.
— Ты меня плохо понял? Или тебе помочь? – Сергей был непреклонен.
Сердце Сашки колотилось, как бешенное. Его лоб покрылся испариной, а лицо пылало от стыда. Он не мог поднять глаза на своего воспитателя.
— Пожалуйста, не надо, — снова прошептал он одними губами, понимая, что большого выбора уже нет, — Прости меня.
— Простить? — Сергей вскинул брови и сделал шаг по направлению к парню.
— Я сам, — быстро произнес тот и схватился за джинсы. Он знал, что ослушание только усугубит его участь.

Мальчик снял свой ремень, растегнул молнию на джинсах и медленно приблизился к дивану, поддерживая штаны двумя руками. Взглянув исподлобья на Сергея, он вздохнул, понимая, что доигрался, и лег на диван. Мужчина ждал, неотрывно наблюдая за действиями Саши, с его правой руки угрожающе свисал кожаный ремень, согнутый пополам. Этот инструмент воспитания Сашка уже не раз испытывал на своей заднице. Как правило наука шла впрок и запоминалась надолго. Поэтому Сергей данный метод наказания использовал крайне редко. Но, видимо, на этот раз наглый проступок Саши окончательно переполнил его чашу терпения. Ведь он создал парню все условия, у этого беспризорного мальчишки появился великолепный шанс выучиться и найти достойную работу, а он из-за своей неоправданной лени хочет снова кануть в беспросветный мир подворотен и помоек!
Пылая справедливым гневом, Сергей Владимирович размахнулся и ремень со свистом опустился на Сашины ягодицы.
— У-у-у-у-у, — парень дернулся всем телом и уткнулся в диванную подушку.
Ремень снова взлетел в воздух.
— А-а-а-а-й, — Сашка вильнул попой и сильнее сжал кулаки.
— Не ори! Умеешь лениться — умей и отвечать за свои поступки, — ремень снова опустился на попу мальчика.
— Больше никогда не буду-у-у-у-у-у-у. – голос Саши сорвался на крик.
— Конечно не будешь! Получишь сейчас, как следует, тогда не будешь.
Удары один за другим сыпались на задницу мальчишки.
— Пожалуйста, хва-а-атит. — Сашке было уже невмоготу лежать под нескончаемыми ударами ремня. Он попытался увернуться, чтобы облегчить боль в ягодицах.
— А ну, лежи смирно! – последовал приказ, — А то добавлю еще и розги!
От такой угрозы Сашка замирает на диване и вовсю старается не двигаться. Это дается ему с трудом. Его ягодицы судорожно вибрируют, как два отдельно взятых существа. Он шумно втягивает ртом воздух и, глотая слезы, умоляет его простить. Но Сергей, не обращая внимание на его мольбы, продолжает равномерно пороть и так уже красную задницу подростка.
— Прости меня пожалуйста-а-а-а, — Сашка не оставляет надежды на помилование, — Я всегда-а-а-а, всегда буду ходить на все а-а-а-а-а уроки а-а-а-а-а-у-у-у-у. Я больше не бу-у-у-уду прогуливать. Это было в последний ра-а-а-аз. Обеща-а-а-а-а-ю-ю-у-у-у.
Голос парня срывается на плач и Сергей решает сделать передышку. Он отходит от дивана, кидает ремень на стол и садится, переводя дыхание.
Саша, утирает слезы, делает попытку приподняться с дивана.
— Я разрешал тебе вставать?! – Сергей пристально смотрит на своего воспитанника и тот снова опускается на диванную подушку.
— Пожалуйста, прости меня. Я обещаю, что никогда больше, — Саша всхлипывает и жалобно смотрит на Сергея, — Ну, пожалуйста, умоляю. Мне очень больно.
— Больно? Правильно. Так и должно быть. В следующий раз будешь думать головой, а не попой.
Сергей встает и порка продолжается. По вспухшим рубцам пороть можно немного слабее, все равно получается достаточно ощутимо и внушительно. Сергей снова опускает грозное орудие наказания на попу своего воспитанника, но уже с меньшей силой. Он немного остыл от справедливого гнева, да и Сашкины слезы все-таки не смогли не смягчить его сердце. Десять последних ударов обрушиваются на ягодицы подростка и Сергей заправляет ремень назад в свои штаны.
Сашка, подвывая и всхлипывая, искоса, с нескрываемой радостью, наблюдает за его действиями. Он понимает, что его страдания закончились, но встать не решается, ожидая разрешения. Лишних неприятностей на свою задницу ему больше не хочется.
— Поднимайся, — раздается долгожданный приказ.
Парень поспешно встает и пытается натянуть джинсы с плавками на свой исполосованный зад. При соприкосновении с грубой тканью попа немного саднит и ноет, но Сашка вынужден терпеть. Он понимает, что это неизбежный результат подобной экзекуции.
— Из дому не ногой, сегодня ты наказан, — догоняет уже у дверей фраза опекуна.
Растроенный этим заявлением, парень направляется спальню, пнув по дороге со злости кожаный пуфик, как будто именно он и был виноват во всех Сашкиных неприятностях. Войдя к себе, парень заваливается на кровать и, устроившись на мягкой ворсистой накидке, достает книгу, которую начал, но так и не закончил читать на прошлой неделе.
Сашке была выделенна отдельная, довольно просторная, комната, в которой распологалась удобная деревянная кровать, стелаж во всю стенку с книгами и учебниками, большой письменный стол у самого окна, компьютер и двустворчатый шкаф. Посреди комнаты возлежал огромный разноцветный ковер с длинными неаккуратно зачесанными ворсинками, стены в районе кровати были обклеяны разномастными плакатами парней с гитарами, рокеров и девушек в бикини. Саша любил свою комнату и чувствовал себя в ней спокойно. Любые превратности судьбы переносились намного легче в компании с любимой книгой и незаменимым компьютером.

Минут через десять в комнату заглянул Сергей. Сашка виновато глянул на него исподлобья и снова уткнулся в своё чтиво. Мужчина подошел и сел у края кровати. Парень нехотя отложил книгу и посмотрел на своего опекуна.
— Что делаешь? – спросил тот, будто не заметив, что Сашка был занят чтением.
— Да так, ничего. – ответил мальчик.
— Тогда пойдем есть, — предложил Сергей.
— Я не голоден.
— Почему? Что ты ел?
— Ничего. Я просто не голоден.
Сергей пристально посмотрел на Сашку и положил ему руку на плечо.
— Пойдем, пойдем. Обида плохой повод для голодовки.
— Я не обижен, просто мне больно.
— Сильно больно?
— Сильно, — надувшись произнес подросток.
— Не ври. Я не сильно тебя наказал. За твой проступок тебе полагалось больше всыпать. А это было вообще вполсилы.
— Это смотря какая сила. – проворчал Сашка и отвернулся к стенке.
— Иди сюда, — Сергей пододвинул паренька к себе и обнял за плечи, — не вынуждай меня больше тебя наказывать и, тогда всё будет в порядке. Ладно? – он наклонился и попытался заглянуть парню в глаза. — Договорились?
Саша никогда не мог долго обижаться на своего воспитателя, тем более, что и на этот раз тот, по большому счету, был прав. Парень поправил, упавшую на лоб, челку и, подняв глаза, кивнул:
— Ладно, я постараюсь.
Сергей улыбнулся и, потрепав голову парня, встал.
— Я жду тебя в столовой, — сказал он, направляясь к выходу.
Саше почему-то вдруг стало очень уютно и хорошо. Он даже забыл про недавнюю взбучку. В словах Сергея не было фальши – он почувствовал, что о нем и вправду беспокоятся и заботятся. Это чувство за время жизни у Сергея посетило мальчишку не в первый раз, но сейчас он явственно ощущал себя, как за каменной стеной. Это ощущение не могло сравниться ни с чем. Он даже готов был, чтобы не огорчать Сергея, хоть сегодня пойти на ненавистную химию. Да, что там химия, он готов за него жизнь отдать. Неожиданно на парня нахлынули ностальгические воспоминания об их нелепом знакомстве.

Читайте так же:  Медико психолого педагогическая экспертиза

Словарь синонимов русского языка — онлайн подбор

Неверная длина запроса, либо неверный запрос.

Синонимы — слова, звучание и написание которых различно, но при этом у них похожее значение (например, огонь — пламя, трудный — тяжелый). Чаще всего они принадлежат к одной и той же части речи.
Подробнее почитать про синонимы можно по этой ссылке. А чтобы найти синоним к слову, воспользуйтесь формой наверху.

Если вы копирайтер, поэт, писатель, студент, школьник, ищите, чем заменить слово, либо желаете улучшить свою речь, то этот сайт обязательно поможет вам. С помощью нашего онлайн словаря синонимов русского языка можно легко найти слова с похожим смыслом. Просто введите слово или устойчивое выражение в поле формы поиска и нажмите кнопку «Найти синонимы». Сервис сделает хороший подбор слов и фраз (всего их сотни тысяч, а связей слово-синоним – миллионы). Если слово набрано неправильно (с орфографической ошибкой или в неправильной раскладке), то будет предложено исправленное слово. Также есть следующие возможности:

  • Скрыть словосочетания.
  • Показать синонимы строкой вместо таблицы.
  • Открыть предложения с искомым словом (для поиска предложений есть также специальная страница).
  • Показать значение слова.
  • Посмотреть исходную (как в искомом слове), начальную форму синонимов, частоту слов.
  • Предложить свой синоним при помощи специальной формы, если их количество недостаточное.
  • Можно оставить комментарий к любой странице.
  • Есть ссылки для печати и скачивания синонимов.

Если у вас есть еще какие-либо идеи, пишите их в комментариях. Наша цель – быть лучшим сайтом для поиска синонимов онлайн в рунете.

sinonim.org — не онлайн синонимайзер, но хороший помощник для подбора синонимов. При разработке был использован словарь синонимов Тришина В.Н. ( http://trishin.ru ) – один из лучших, наиболее полных словарей, проверка правописания: Яндекс.Спеллер , phpMorphy, а также некоторые наши дополнения. Часто добавляются слова, предложенные пользователями и нашими редакторами. Почти все нецензурные выражения отфильтрованы и скрыты. Есть возможность пожаловаться на слова, нажав в таблице (появляется после 10 переходов по сайту).

VII. Во власти Высоцкого

О той закулисной борьбе, которая велась между Забелло и Высоцким мы узнаем только теперь из той секретной переписки, которая собрана в архиве департамента полиции. /37/

Получив сообщения о намерениях политических каторжан покончить с собой в случае применения розог и зная, чем это может кончиться для него самого, Забелло вызвал Высоцкого и предложил ему не применять розог[1]. В своем секретном рапорте на имя военного губернатора Забайкальской области ген. Клашко, Забелло так излагает все детали этой истории:

«Из частных источников мне известно, что коллежский accecop Высоцкий совершенно не желает подчиняться моим распоряжениям и выслушивать мои советы и будто бы даже громогласно выразился: никакой власти со стороны начальника каторги я над собою не признаю, а если мне нужны будут какие-либо разъяснения или указания, то на это есть главное тюремное управление и, вообще, высшие инстанции, с которыми я и буду иметь сношения. Подтверждением только что сказанного служит тот факт, что на мое секретное предписание — не применять телесных наказаний без моего ведома, — пока не ознакомится с заключенными, со стороны Высоцкого последовал протест, выраженный в рапорте, что он не будет исполнять моих распоряжений до тех пор, пока не получит особых указаний со стороны главного тюремного управления».

И начальник каторги Забелло просил ген. /38/ Клашко —

«в виду изложенного прошу ходатайства вашего превосходительства перед начальником главного тюремного управления об указании коллежскому асессору Высоцкому, что на Нерчинской каторге главным начальником являюсь я, а, следовательно, все начальники тюрем находятся в моем непосредственном подчинении и должны исполнять все мои приказания, за последствия коих я несу ответственность».

В данном случае Забелло пытался перехитрить Высоцкого. Уговаривая его отложить применение розог «пока не ознакомится», он прекрасно знал, что Е. Сазонов скоро уходит из тюрьмы, а его гибели Забелло пуще всего боялся.

Высоцкий же, наоборот, спешил, ибо пуще всего боялся выпустить Сазонова. Отсюда и столкновение этих двух начальств. Пока Забелло взывал к высшему начальству о восстановлении своих поруганных прав, Высоцкий сделал свое черное дело.

22 ноября, после своего первого столкновения с полковником Забелло, еще до приема тюрьмы от Чемоданова, Высоцкий, расхаживая по коридору, громко, чтоб заключенным слышно было, говорил:

— Покажу я военным, в первую очередь перепорю военных каторжан. (Эти он имел в виду известного офицера-каторжанина Пирогова, военного фельдшера Петрова и других военных, осужденных за революционную деятельность в каторгу и содержавшихся в Горном Зерентуе). /39/

Этим предопределялся характер предстоявшего приема тюрьмы. Столкновение и розги нужны были Высоцкому в первый же день. 24 ноября старший надзиратель Макаров (уволился со службы после кровавых событий) сообщил заключенным, что приемка тюрьмы Высоцким от Чемоданова произойдет 25-го и что 24-го заблаговременно Высоцкий приказал двум привезенным с собой надзирателям привезти два воза розог.

Заключенные об этом факте в тот же день довели до сведения полк. Забелло, но тот в ответ упорно твердил, что «ничего об этом не знают и что порки не будет».

В тот же день, 24 ноября, Высоцкий начал приемку с «вольной команды»[2].

Приказано было собраться всем к бараку. Прежде всего, обращаясь к надзирателям, Высоцкий спросил:

— Почему команда носит вольную одежду?

На что последовал ответ, что на основании 305 статьи устава о ссыльных политические вольнокомандцы имеют на это право.

Тогда Высоцкий заявил:

— Пусть пошьют себе одежду серого цвета, чтобы дольше походила на арестантскую.

Затем Высоцкий обратился с речью к вольнокомандцам, в которой указывал, что прислан высшим начальством усмирить каторгу. /40/

— Никаких начальниц каторги и их кухарок я признавать не буду.

Этим он намекал на близкие отношения, которые существовали между женою Забелло и политиками-вольнокомандцами на почве организации школы при Горном Зерентуе.

Затем Высоцкий спросил надзирателей:

— Применялось ли в Горном Зерентуе телесное наказание?

Надзиратели ответили отрицательно. На это Высоцкий заметил:

— Буду сечь за каждую провинность и никакой разницы между политическими и уголовными не признаю.

Однако, по настоянию Забелло, Высоцкий во время своей речи придерживался безличной формы, не употреблял «ты».

В конце приема Высоцкий обратил внимание на отсутствие политического вольнокомандца Нейского, который лежал в своей землянке больной. Высоцкий послал надзирателя предупредить Нейского, что если тот не явится, то его приведут с конвоем. Нейский явился.

На этом день и закончился.

25-го ноября Высоцкий начал приемку тюрьмы. Покончив с камерами, где сидели уголовные, он пришел в камеру № 6, где жили политические. Стали вызывать по описку. Высоцким задавались вопросы:

— Ты по какому делу?

— Как твое имя? /41/

Как мы видим, вчерашней сдержанности уже не было. Была нарочитая грубость. Ясно, что Высоцкий искал столкновения не в вольной команде, а в самой тюрьме.

На эти вопросы одни заключенные совсем не отвечали, другие заявляли, что на «ты» не будут с ним разговаривать. Тех, кто это заявлял, он приказывал тут же отводить в карцер. Таким образом, было туда отправлено 9 человек. Приемка совершалась в коридоре у дверей камеры. После приемки Высоцкий зашел в камеру. Раздалась команда:

Все сели. Тогда Высоцкий отдал приказание поднять камеру силой. Солдаты и надзиратели стали поднимать заключенных, но из этого ничего не вышло. Едва поднимаемого отпустят, да снова садится. Сам Высоцкий также принимал участие в этом поднимании. Видя бесплодность этих усилий, Высоцкий пригрозил розгами.

— Команда «смирно» не унижение, а унижение розги, — кинул он заключенным.

Уходя он приказал всю камеру посадить на карцерное положение и велел надзирателю Черенкову отобрать у заключенных их собственные матрацы, подушки, одеяла и чайники.

На заявление Черепкова, что надо будет тогда выдать казенные вещи, так как иначе сдать будет не на чем, Высоцкий ответил:

По выходе Высоцкого из камеры, заключенные объявили голодовку. Это было как раз во время /42/ раздачи обеда, от приема которого заключенные отказались.

Из общих камер Высоцкий направился в одиночки. Сазонов встретил его молча, стоя, держа руку за спиной.

— Зачем рука там? — спросил его Высоцкий. — Надо опустить. (Высоцкий снова говорил в безличной форме).

Читайте так же:  Федеральный закон об исполнении федерального бюджета на 2019 год

Сазонов молча опустил руку. Но палач, видя свою жертву, не смог сдержаться. Приблизившись к Сазонову, он произнес:

По этому месту сечь буду.

Сазонов спокойно возразил:

— Я пережил Метуса и Бородулина. Что будет дальше, не знаю.

День 26-го ноября прошел без инцидентов.

27-го ноября утром, надзиратель Донцевич (один из привезенных с собой Высоцким) разносил по карцерам хлеб. Открыв дверь карцера, где содержался политический Петров, он предложил ему паек. Тот, в виду голодовки, от хлеба отказался.

— Бери и ешь, а то палкой в тебя запихаю, — сказал Данцевич.

Петров взял хлеб и выбросил в коридор. Такая же сцена повторилась в другом карцере, где содержался М. Сломянский.

Донцевич пожаловался Высоцкому, что Сломянский бросил ему хлеб в лицо.

Высоцкий приказал: /43/

— Сломянскому 30 розог и ты (Донцевич) будешь сечь!

Сейчас же четверо конвойных и фельдфебель вытащили Сломянского из карцера и привязали к скамейке. Донцевич стал с розгами и ждал.

Высоцкий спросил его:

— Чего зеваешь? Я зевак не люблю, бояться нечего, впрочем, позови фельдшера.

Дело в том, что телесное наказание можно было применить только в присутствии врача или фельдшера, который должен был предварительно установить — в состоянии ли наказуемый вынести истязание.

Послали за фельдшером Тихоном Крыловым. Тот, придя и узнав в чем дело, отказался присутствовать при порке. Тогда был вызван второй фельдшер Казинас, который заявил, что Сломянский страдает пороком сердца и поэтому его пороть нельзя. Тем не менее Высоцкий приказал пороть. Порол Донцевич, считал удары сам Высоцкий, приговаривая после каждою удара:

— Не бросайся хлебом!

Сломянского избили до крови. Кровавые пятна остались на стене. По окончании экзекуции Сломянского отнесли в больницу.

Незадолго до этого помощник начальника Даль привел пьяного уголовного вольнокомандца и посадил его в тот же карцер, где сидели политические. Последние не пожелали сидеть с пьяным уголовным и заявили Далю. /44/

— Или сажайте его одного, или оставьте нас одних.

Даль сообщил об этом Высоцкому. Тот приказал выпороть Павла Михайлова, как зачинщика. П. Михайлов зашел в карцер и пытался отравиться морфием. Но так как для действия этого яда требуется известное время, то П. Михайлов взял у товарища азотную кислоту, с условием, что выпьет лишь тогда, когда возьмут пороть.

Покончив с Сломянским, Высоцкий послал надзирателей — Кирпичникова и Донцевича — взять из карцера П. Михайлова. Открыв дверь, они кинулись к нему, но тот предупредил их, выпил азотную кислоту и упал без сознания. Его отнесли в больницу, где у него открылись язвы в кишечнике, вследствие принятия кислоты во время голодного состояния.

После этого настала очередь Петрова. Он был из карцера вызван в контору к Высоцкому. Неизвестно, что произошло у них там. По выходе из конторы, Высоцкий приказал дать Петрову 35 ударов. Надзиратель Кирпичников и Донцевич потащили Петрова, но он вырвался из их рук и сделал попытку ударить ручными кандалами конвойного солдата, чтобы этим вызвать расстрел себя. Подбежавший надзиратель Сморщевский пытался удержать Петрова, но сам получил сильный удар цепью по голове. Донцевич и Кирпичников снова схватили Петрова, сбили с ног и поволокли к месту порки, где и бросили его на пол. Петров вскочил и бросился на Высоцкого, /45/ крича:

— И до тебя бы надо добраться!

Снова сбитый с ног, Петров поднялся и кинулся на штыки солдат. Стоявший вдали Высоцкий кричал солдатам, чтоб те не кололи насмерть штыками, а били только прикладами.

Избитого Петрова наказали до потери сознания. Когда он очнулся, его повезли в одиночку. По дороге он услышал, как Высоцкий приказал записать за ним еще 35 ударов за удар надзирателя Сморщевского.

Придя в одиночку, Петров облил себя керосином из лампочки и зажег. Сбежавшиеся чины надзора потушили огонь и отнесли Петрова в больницу.

Когда сведения об истязании Петрова и Сломянского дошли до общей камеры, там начались покушения на самоубийства. Политические каторжане Сигизмунд Пухальский и Алексей Маслов вскрыли себе вены на руках; Петр Кунени, Николай Красин и Николай Удалов отравились морфием. Доставленные в больницу отравившиеся приняли противоядие по настоянию доктора Круковского после того, как он поручился, что дальнейшей порки не будет.

Таковы были события этого памятного дня. Обо всем этом начальник каторги полковник Забелло узнал вечером, частным образом от Чемоданова и Гарина. Он вызвал к себе Высоцкого и спросил его:

— Как идут дела в тюрьме?

— Прекрасно, — ответил тот. /40/

— Вы, кажется, применили телесное наказание и не считаете нужным мне доложить? — спросил Забелло.

— Об этом я вам доложу в недельном рапорте, — ответил Высоцкий.

После этого разговора Забелло официально предписал Высоцкому не применять телесных наказаний. Но Высоцкий так же официально отказался подчиняться этому приказу. Тогда Забелло в конторе тюрьмы вновь подтвердил свое запрещение сечь розгами, добавив, что хотя применять к каторжанам телесное наказание и предусмотрено законом, но закон издан не для таких людей, которые, как, например, Высоцкий, не умеют им пользоваться. После этого Забелло вызвал к себе тюремного врача Круковского и приказал ему признавать негодными для порки всех заключенных, каково бы в действительности их состояние ни было.

1. Политический каторжанин П. Куликовский сообщил об этом Забелло, прибавив, что первым покончит с собой Е. Сазонов и что у заключенных уже имеются орудия смерти. Сделал он это в надежде, что Забелло произведет в тюрьме обыски, отберет яд и этим жизнь его товарищей будет спасена. Но обыск не был сделан.

2. «Вольная команда» состояла из каторжан, отбывших половину срока и уже получивших право жить в районе тюрьмы, но за ее оградой.

Отмена телесных наказаний (Станюкович)

То было на рейде Гонконга.

В жаркое солнечное воскресенье, перед обедней, команда корвета была выстроена во фронт. Капитан корвета в мундире и орденах, веселый и довольный, подошел к фронту и, поздоровавшись с матросами, торжественно-радостным голосом поздравил их с царской милостью — с отменой телесных наказаний. И вслед за тем он прочитал среди глубокой тишины только что полученный из России приказ.

Матросы прослушали чтение в напряженном внимании.

— Надеюсь, ребята, вы оправдаете доверие государя императора и будете такими же молодцами, как и были! — проговорил, окончив чтение, командир, который еще до официального уничтожения телесных наказаний запретил их у себя на корвете.

— Рады стараться, вашескобродие! — дружно гаркнули в ответ матросы, как один человек.

Команда спустилась вниз к обедне. После обедни был благодарственный молебен.

Несколько дней среди матросов шли оживленные толки. Нечего и говорить, что темой бесед был прочитанный капитаном приказ. Некоторые старики матросы относились к нему с недоверием. В самом деле, что-то уж очень диковинно было. Вдруг нельзя пороть!

— Ты, Василей, понял, что вчерась читали? — спрашивал на другой день после обеда старый баковый матрос Григорий Шип своего приятеля Василия Архипова.

— Не очень, чтобы понял… Быдто и невдомек… Болтают что-то пустое ребята.

— Спина-то матросская ноне застрахована, вот оно что, братец ты мой!

— Врешь! — отвечал Архипов и хотел было ложиться отдыхать.

— То-то не вру… Уши-то у меня есть. Небось слышал, как капитан бумагу читал, что из Расеи запрет на линьки вышел… Шабаш, мол, брат. Стоп-машина!

— Пустое! — опять возразил Архипов, старый пьяница матрос, прослуживший во флоте около двадцати лет и не допускавший даже мысли, что можно обойтись без линьков.

— Экий ты Фома неверный… Ну у господ спроси…

Архипов скептически улыбнулся и только рукой махнул.

Однако немного погодя подошел к проходившему молодому мичману и спросил:

— Правда, ваше благородие, что Гришка мелет, быдто нонече нельзя пороть?

Молодой офицер стал добросовестно объяснять приказ, и старый матрос слушал его в безмолвном изумлении, видимо пораженный и сбитый с толку, но когда мичман дошел до штрафных, для которых телесное наказание отменено не было, — красное загорелое лицо Архипова снова приняло свое обычное выражение какого-то простодушного скептицизма не без оттенка лукавства.

Он поблагодарил офицера и на вопрос того: «Понял ли?» — отвечал: «Вполне отлично понял, ваше благородие», — и, когда офицер отошел, заметил товарищу с тонкой усмешкой:

— Не верь ты эфтому ничему, Гришка… Право, не верь…

— Тебе, что ли, дураку, верить? — осердился Шип.

— Дурак-то выходишь ты, а не я…

— А так же! Пущай бумага вышла, а будет нужно выдрать, выдерут! — тоном глубокого убеждения говорил Архипов. — Теперче ты марса-фала вовремя не отдал или, примерно, сгрубил… Ну как тебя не выдрать как Сидорову козу? Или опять же, рассуди сам, умная голова, что с тобой делать, ежели ты пьян напился и пропил казенную вещь? Ведь не в Сибирь же… Разденут, да и всыплют…

— Врешь… В «темную» посадят.

— Какие еще выдумал «темные»? — насмешливо кинул Архипов.

— Карцырь, значит, такой будет…

— Карцырь?! — переспросил Архипов.

— Да, брат… Вчерась старший офицер наказывал его ладить. И сказывал Плентий плотник: «Будет этто каморка в трюме темная и узенькая; не повернуться, говорит, в ей». Ты пьян напился или в другом проштрафился — и сиди там один на хлебе и воде… Это заместо порки…

С усмешкой поглядел Архипов на товарища и с победоносным видом сказал:

— А ежели двадцать матросов наказать надо? Тогда как с карцырем?

«В самом деле, как тогда?»

— Говорю тебе, Гришка, не верь… Бумага бумагой, а выпороть надо — выпорют… Переведут в штрафные и исполосуют спину… Тогда ведь можно.

— То-то оно и есть. А то еще карцыри выдумал. Нешто ребенки мы, што ли. Без линька, братец, никак невозможно.

— А у нас на «конверте»… Небось капитан не приказал.

— Не приказал! До первого случая…

— Ну, это ты, Василий, врешь… У нас никого еще не пороли, а уж плаваем мы год…

— Командир такой… чудной… Этакого я, признаться, отродясь не видывал… А другие… сам знаешь… Без эстого во флоте нельзя! Однако давай, братец, отдыхать. Что зря болтать… Нам все равно недолго околачиваться… Вернемся в Расею, в чистую уйдем. — проговорил Архипов, видимо не желая продолжать пустяковый, по его мнению, разговор.

Читайте так же:  Заявление о самостоятельной уплате алиментов

И оба они растянулись у орудия.

У шкафута собралась кучка молодых матросов «первогодков». Один из них, Макар Погорелов, бойкий малорослый блондин, смышленый, с живым лицом, тихим возбужденным голосом рассказывал:

— И станут теперь, братцы, на цепь сажать… в самый трюм, значит, в темную… И приказ такой вышел: звать, мол, ее, темную-то, «Камчаткой»… [1] И скуют этто цепьми ноги и руки, и сиди… не повернись… Там, братцы, ходу нет — тесно. А окромя сухаря и воды, ничего есть не дадут. А уж зато линьком ни боже ни! Никто не смеет!

— И боцман не смеет? — спросил кто-то с сомнением в голосе.

— Сказывают тебе, не смеет! — решительно отвечал Макар.

— Никак нельзя — потому бумага.

Боцман Никитич услыхал эти разговоры и пришел в негодование. Он подошел к разговаривающим и грозно сказал:

— Вы что разорались, черти? Ай дудки не слыхали: «отдыхать»! Ну и дрыхни или молчи!

— Да никто не спит, Афанасий Микитич! — осторожно заметил бойкий матросик.

— Ты меня учить станешь, што ли? Ты у меня смотри… Этого нюхал.

И с этими словами боцман достал из кармана линек и поднес его к лицу молодого матроса.

И Макар и остальные ребята струсили.

— Мы, Афанасий Микитич, ничего. — пробормотал Макар.

— То-то ничего… Ты не галди! Беспорядку делать не годится! — с меньшею суровостью замечает боцман, довольный испугом матросов.

— Не годится, Афанасий Микитич, не годится! — поддакивают молодые матросы.

Матросы некоторое время молчали.

Наконец кто-то сказал:

— Вот-те и не смеет!

— Издохнуть — не смеет. Это он для страху! — заговорил Макар.

— Для стра-а-а-ху? Он и взаправду огреет!

— Не может! Завтра, сказывали ребята, приказ от капитана выйдет, чтобы все линьки, сколько ни на есть, за борт покидать! Чтоб и духу его не было…

— А насчет того, чтобы драться, как будет, братцы? — спросил один из ребят. — Боцмана и унтера шибко лезут в морду. Как по бумаге выходит, Макарка?

Макар немного подумал и отвечал:

— Нет, братцы, и в морду нельзя… Потому телесное… Слыхал я вчера, дохтур в кают-компании говорил: «Тронуть, мол, пальцем никто не может».

— Ныне, говорит, все по закону будет, по правде и совести…

— Как волю крестьянам царь дал, так и все прочее должно быть… чтобы честно. — восторженно продолжал матрос. — У нас на «конверте», сами, братцы, знаете, какой командир… добрый да правильный… И везде такие пойдут. Все по-новому будет… Российским людям жить станет легче… Это я вам верно говорю, братцы… А что Микитич куражится, так это он так… Бумага-то ему поперек горла. Да ничего не поделаешь. Шалишь, брат… Руки коротки!

На баке ораторствовал Жаворонков, матрос лет тридцати пяти, из учебного экипажа, бывший кантонист, шустрый, ловкий, наглый, не особенно нравственный продукт казарменного воспитания. Готовился он в писаря — это звание было предметом его горячих желаний, — но за пьянство и вообще за дурное поведение Жаворонков в писаря не попал и служил матросом, считая себя несколько выше матросской среды и гордясь своим образованием в школе кантонистов. Матрос он был неважный: лодырь порядочный и к тому же не из смелых, что не мешало ему, разумеется, быть большим хвастуном и бахвалом.

— Теперь всем даны права! — говорил он, ухарски подбоченясь и, видимо, чувствуя себя вполне довольным в роли оратора, которого слушала изрядная кучка матросов. — И на все положенье — закон! Поняли?

— Беспременно на все, по статутам…

На многих лицах недоумение.

— Это какие ж статуты?

— Законы, значит… Ты ежели свиноватил — судиться будешь… Пьян напился — судись… Промотал казенную вещь — судись… Своровал — опять же судись… А присудился, тебя в штрафованные, а уж тогда, в случае чего, можно и без суда выдрать…

— А как судить будут?

— По всей форме и строгости законов… Вроде как у англичан судят… Вы вот спросите у Артюшки, как его третьего дня у англичан судили… Небось как следует, при всем парате… Так, что ли, Артюшка?

Неказистый на вид матрос усмехнулся и проговорил:

— Чудно! — передразнил Жаворонков. — А по-моему, очень даже правильно… Да ты расскажи…

— Да что рассказывать. Поставили этто меня в загородку. Ихнее писание целовать велели. Опосля гличанин, которого я, значит, в пьяном виде, ударил, стал на меня доказывать. Все слушали. Судья ихний, в вольной одеже, посреди сидел… повыше этак, и тоже слушал. Как гличанин кончил, мне велели на него доказывать. Опять слушали, как наш офицер на ихнем языке мой доказ говорил… Ну и взяли штраф… за бой, значит.

Этого Артюшку притянули к суду за оскорбление полисмена в Гонконге. Он был на берегу и в пьяном виде буянил. Когда полисмен что-то сказал ему, матрос ударил его. Англичане, бывшие свидетелями этого пассажа, только ахнули от удивления.

— Ловко попал! — заметил один рыжий джентльмен. — Прямо под глаз!

Полисмен побагровел от злости и свистнул. Пришло еще трое полисменов и матроса отвели в Police station [2] .

Об этом тотчас же дали знать на корвет и просили прислать переводчика к мировому судье, у которого на следующий же день назначено было разбирательство дела.

Переводчиком был один из корветских офицеров.

Начал свою жалобу полисмен. Обстоятельно объяснил он, как встретил пьяного русского матроса, который грозил кулаком на проходящих, и как вообще непристойно вел себя…

— Но вообразите мое удивление, господин судья, — прибавил полисмен, — когда на мое замечание русский матрос ударил меня.

Довольно долго говорил полисмен и изрядно-таки позорил русского матроса за проступок, недостойный «честного гражданина», и в конце концов требовал вознаграждения за обиду.

Обратились к нашему матросу. Он поднялся с места и стоял в довольно-таки непривлекательном виде: грязный и оборванный после вчерашнего пьянства. Стоял и молчал.

— Рассказывай, Никитин, как было дело! — обратился к нему наш офицер.

— Да что говорить, ваше благородие?

— Шел этто я, ваше благородие, по Гонконту из кабака… Признаться, хмелен был… Подвернулся мне под руку вот этот самый гличанин (и матрос указал грязным корявым пальцем на сидевшего напротив чистоплотного полисмена)… я и полез драться…

Весь этот короткий спич матрос произнес самым добродушным тоном.

Офицер объяснил судье, что матрос сознает свою вину, и дело кончилось тем, что за него заплатили штраф.

Об этом судьбище и рассказывал Артюшка.

— Вот оно как судят! — проговорил Жаворонков. — Так и у нас будут… по всей форме и строгости… Права даны! Теперича ежели боцман в ухо, и я его в ухо!

— А думаешь, не попробую. — хвастал Жаворонков. — Нонче закон-положенье… Статуты!

— И здоров тоже ты врать, как я погляжу, братец, — заметил, отходя, какой-то старый матрос.

Боцмана, писаря, баталер, фельдшер и унтер-офицеры собрались в палубе и тоже рассуждали об отмене телесных наказаний.

Особенно горячился боцман Никитич, невоздержанный и на руку и на язык.

— Справься теперь с ними… Что ты ему сделаешь? Выходит, ничего ты ему сделать не можешь… Линек бросить, сказано!

— Сказано? — переспросил другой боцман, Алексеев.

— А как насчет, значит, науки. Ежели смазать? — задал вопрос один унтер-офицер.

— Тоже не велено… Вчера старший офицер призвал и говорит: «Всем унтерам накажи, чтобы в рожи больше не лезли… А то, говорит, смотри. »

— Однако и порядки пошли! — протянул Алексеев.

— Удивительное дело! — вставил баталер.

— Про то я и говорю! — горячился Никитич. — Справься теперь с ними. Не станешь изо всякого пустяка с лепортом… А ведь с нас же потребуют… Зачем зверствовать. Дал в зубы раз-другой и довольно… И матросу стерпится… И понимает он, что ты боцман…

— Известно, надо, чтобы понимал… Без эстого к чему и боцмана! — подтвердил другой боцман.

— Опять-таки позвольте, господа, сказать, — вмешался писарь.

— Насчет того, что нынче другая на все мода… Чтобы все по благородству чувств… Посудите сами: ведь и матрос свою физиономию имеет… Зачем же бесчестить ее. Виноват, ударьте его по спине, положим… Все же спина, а не физиономия…

— Нешто почувствует он по спине. Он, окромя носа, никакого чувствия не имеет…

— Ударьте так, чтобы почувствовал…

— Что уж тут говорить. Никакого толку не будет!

— Уж и зазнались, дьяволы! — говорил боцман Алексеев. — Утром сегодня на вахте… Кирька брамсельный ушел вниз и сгинул, шельма… А уж вахтенный горло дерет: зовет подлеца. Прибежал. «Где, говорю, был?» — «В палубе, говорит, был!» — да и смотрит себе, быдто и офицер какой. Я его линьком хотел огреть, а он, как бы ты думал? «Не замайте, говорит… Нонче не те права!»

— Я б ему показал правов! Искровянил бы ему хайло… — гневно заметил Никитич.

Долго еще беседовали унтера. Однако в конце концов решили на совещании, что хоть бумага там и вышла, а все же следует «учить» по-прежнему… Только, разумеется, с опаской и с рассудком.